Повсюду весна разгулялась, а здесь, в Заветлужье, еще только-только стало подтаивать. Но солнце уже по-весеннему ярко рассыпалось в снегах, на сугробах лежали длинные фиолетовые тени от деревьев, а в полдень на припёке стала позванивать капель. Длинные сосульки, что свешивались с крыши на южной стороне, держались еще крепко, но детдомовцы сбивали их палками, ломали на куски и, конечно же, совали за щёку вместо леденцов, - зря, что ли они так называются - сосульки.
      Весной всё оживает. Порой сразу и не заметишь - вроде, белым-бело кругом, а невидимый ключик уже точит снежный покров, где-то под этим еще твердым панцирем проклюнулся и так же невидимо пробивается к солнцу подснежник. Хрупкий, вроде, нежный росток, а сколько в нём жизненной силы!
      Вот и в детском доме "Василек" всё, кажется, по-старому, а на самом деле нет, стоит приглядеться, как увидишь, что обитатели переменились. Всё те же валенки да шапки, всё те же уроки да работа, а что-то едва ощутимое витает в воздухе и заставляет улыбаться даже всегда строгого директора Анну Сергеевну. Что уж говорить об остальных. Мальчишки чаще толкают девчонок, а девчонки вспомнили про спрятанные губные помады и краски для ресниц. На улице полетели снежки, и все задорнее становился девичий смех и заливистей лай Шарика.
      Вот с Шариком-то как раз и произошла трагедия. Любимец всего детдома, пёс Шарик отвечал своим маленьким хозяевам такой же любовью преданностью. Он уже полтора года прожил в "Васильке", да и от роду ему было те же полтора года. Как-то раз в осенние холода Вовка Терёшкин пришёл к завхозу дяде Жене. Осторожно расстегнув куртку, он вытащил из-за пазухи крохотного щенка и сказал:
      - Дядь Жень, я кутёнка нашёл, наверно, породистый, погляди-ка.
      Дядя Женя поглядел на черный бархатистый комочек, шевелящийся на Вовкиных ладонях, и улыбнулся:
      - Порода знаменитая, сразу видно - дворянин.
      - Это как? - спросил Вовка.
      - Дворняга, значит.
      Вовка не сдавался.
      - Ну и что? - упрямо поджав губы, сказал он. - Смотри, какой… ласковый. У дороги нашёл… Никому он не нужен… - Вовкин голос предательски дрогнул. - Дворняги тоже разные бывают.
      - А разве я спорю? - сказал дядя Женя. - У меня однажды была дворняга, Пальмой звали, так она лучше любой лайки белку гоняла. Да. И птицу брала, утку из любого болота, бывало, достанет.
      Щенок задвигался на руках у Вовки и тоненько заскулил.
      - Есть, наверно, хочет, - определил Вовка и прижал кутёнка к груди, - надо его покормить.
      Он вопросительно поглядел на дядю Женю. Тот вздохнул.
      - Ты, как я понимаю, Владимир, оставить в доме щенка хочешь?
      Пошмыгав носом, Вовка сказал твёрдо:
      - Да.
      Так щенок остался в детдоме. Его назвали Шариком, потому что он был круглый, весёлый, а когда бегал, звонко лая, по двору за ребятней, казалось, что вот-вот взлетит на воздух. Дядя Женя сделал ему около гаража тёплую будку, там Шарик стал жить, туда таскали ему мальчишки еду, а девчонки делали красивые подстилки из старых одеял.
      Прошёл год. Вторая зима была на исходе. Шарик подрос, но характер у него остался такой же жизнерадостный и задорный. Сам чёрный, а на мордочке две белые отметины, нос, будто кожаная заплатка на футбольном мяче, уши обвислые, а хвост кренделем. Бывало, ухватит кого-нибудь из девчонок за щиколотку и ну рычать, головой своей лобастой мотает, вроде как злится. За мальчишками носился по детдомовской территории, ловил на лету бабочек, охотился в поле за мышами, а беднягу Мурку, пушистую любимицу поварихи Валентины Петровны, загонял на тополь каждый Божий день.
      Особенно Шарик любил провожать детвору в школу, а школа была в селе за два километра от детского дома. Дети выходили после завтрака за ворота, а тут их уже поджидал Шарик. Он бежал впереди по дороге, лаял на птиц, иногда возвращался к толпе детдомовцев и кого-нибудь пытался ухватить за ногу или потрепать портфель. Когда последний ученик исчезал за дверью школы, Шарик, посидев немного у калитки, возвращался назад, бродил по двору за дядей Женей или сидел у кухни, ожидая, когда Валентина Петровна вынесет ему что-нибудь вкусненького. А после обеда бежал, не спеша, в село встречать своих друзей.
      В сентябре Вовка Терёшкин впервые пошёл в школу. К учёбе, как и ко всякому делу, он отнесся всерьёз получал до самой весны одни пятёрки. Весной, правда, сидеть за уроками ему стало скучновато. Солнце светило в окно так притягательно, что Вовка едва сдерживался, чтобы не вытащить из портфеля карманное зеркальце и не пустить по рядам парт солнечных зайцев. Отсидев в школе положенные часы, он мчался на улицу, и воспитателю тёте Нине стоило большого труда усадить его за стол делать домашнее задание. Тут снежки, там сосульки, а ещё и о скворечниках надо позаботиться, а то дядя Женя забудет - короче говоря, забот у Вовки было полон рот, не до книжек и тетрадок.
      И вот как-то после весенних каникул мальчишки возвращались после школы домой. Вовка первый увидел Шарика. Тот лежал посреди дороги весь в крови, но ещё живой. Вовка рванулся вперёд, бросил портфель и, подбежав к собаке, упал возле неё на колени.
      - Шарик, Шарик, ты что?.. - шептал он, боясь притронуться к окровавленной шерсти своего друга. - Как же это Шарик?..
      Машина раздавила заднюю часть тела пса, он не скулил, чуть приподнимал голову и тут же ронял её, загребая передними лапами розовый от крови снег.
      Мальчишки стояли молча, поражённые страшным зрелищем. Вдруг Вовка поднялся на ноги и бросился бежать по дороге к детдому, только крикнул на бегу:
      - К дяде Жене надо! Я сейчас…
      Завхоз выслушал сбивчивую речь запыхавшегося мальчишки, ничего не говоря, вытащил из-под верстака кусок мешковины, бросил в стоящие у крыльца плетёные санки и крупным шагом пошёл за бежавшим впереди Вовкой.
      Как ни торопились Вовка с дядей Женей, всё же они опоздали. Шарик уже не поднимал головы и не сучил лапами. Он вытянулся и застыл. Глаза были открыты, и на мордочке не таял снег.
      Дядя Женя потрогал пса за шею и сказал:
      - Умер, братцы, Шарик.
      Никто не сказал ни слова. В молчании погрузили сразу ставшую тяжёлой собаку в санки и отправились домой. На другой день, в воскресенье, Шарика похоронили.
      За северной стеной гаража детдомовцы давно уже устроили кладбище животных. Сейчас под снегом не были видны аккуратные холмики, под которыми вечным сном спали любимцы мальчишек и девчонок - скворец Рома, кошки Муська и Пушок, хомячок Тишка и волнистый попугайчик Кузя, который мог говорить: "Кузя хор-р-роший, хор-р-роший!" и ещё неразборчивое.
      Никто не видел, когда дядя Женя выдолбил в мёрзлой земле для Шарика неглубокую могилку, но утром она уже была готова. Шарик лежал зашитый в мешковину возле дверей в дяди Женину мастерскую. Ещё до завтрака сюда пришёл Вовка Терёшкин.
      - Дядь Жень, - сказал он, - а Шарику-то, наверно, надо крест на могиле поставить.
      - Нет, дружок, кресты только людям ставят, да и то не всем - крещёным.
      Дядя Женя вытащил из-за уха папиросу, закурил.
      - Да-а, - согласился Вовка. - А как же Шарик?
      - Не зная. Так уж, значит.
      - Нет, дядь Жень, так нельзя. Давай вот что сделаем: напишем на дощечке его имя и поставим на могилу. Все будут знать, что здесь Шарик похоронен.
      - Да ведь и так все будут знать.
      - Это сейчас все будут знать, а потом - нет. Мы вырастем, уедем в город, а другие "васильки" увидят нашу надпись и тоже знать будут.
      - Что ж, - согласился дядя Женя. - Резонно. Так и сделаем.
      Хоронить Шарика собрались все детдомовцы, даже старшеклассник Виталик, который всегда обижал пса, стегал его хворостиной и злил, - и тот пришёл. Тут были и воспитатели, и даже директор Анна Сергеевна, не говоря уж о поворихе Валентине Петровне.
      Комья жёлтой глины ярко выделялись на белом снегу. Было очень тихо, только откуда-то издалека доносилось потенькивание синицы. Когда дядя Женя опускал Шарика в яму, девчонки одна за другой стали всхлипывать. Вовка держался. На улице было тепло, но он почему-то сильно замёрз, и его колотила крупная дрожь. Наконец всё было закончено. На свежем холмике дядя Женя установил столбик с табличкой: "Шарик. Погиб 16 апреля 2003 года".
      Понемногу собравшиеся стали расходиться. Вскоре около холмика остались Вовка и дядя Женя. Вовка вытирал варежкой глаза.
      - Ветер сегодня какой-то, - сказал он.
      - Тепло, значит будет, - ответил дядя Женя. - К перемене погоды всегда ветер поднимается.
      Не было, конечно, никакого ветра, но завхоз сделал вид, будто не замечает Вовкиных слез.
      - Ладно, - сказал он и положил руку мальчику на плечо, - пойдём к дому ближе.
      Вовка поднял голову.
      - Дядь Жень, а Шарик сейчас где?
      - Как где? В земле. Ты же видел, как я его закопал.
      - А душа его где? - допытывался Вовка.
      Дядя Женя сдвинул на затылок шапку.
      - Этого я, моряк, не знаю.
      - Ну, где-то же есть?
      - Есть, наверно, - неуверенно сказал дядя Женя. - Вот в южном полушарии, а мне там плавать доводилось, есть созвездие Гончих псов, может, там?
      - Правда?
      - Ну что тебе сказать?.. Не нашего ума дело… Да ты не задумывайся об этом, так уж устроено - все на свете умирают.
      - Все? - Вовка посмотрел на дядю Женю. Видно было, что мысль о смерти впервые проникла в его сознание.
      - Все.
      - И… ты умрешь?
      Дядя Женя усмехнулся.
      - Умру в своё время.
      Вовка долго молчал, потом спросил:
      - Значит, и я умру?
      - Вон тебя куда занесло! - сказал дядя Женя. - Твоя смерть ещё очень далеко, не видать её совсем. - Он закурил, потом обнял Вовку. - Пойдём, философ.
      И они пошли по натоптанной тропинке мимо гаража - большой и маленький - и рука большого лежала у маленького на плече.